Женский журнал

ПОЛЕЗНО ВСЕМ

загрузка...
Кому рассказать – не поверят. Но я все-таки расскажу. Делать мне в последнее время особо нечего. Взялась я за писательство. Рассказчица из меня не ахти какая, но поведать, поверьте, есть о чем. Если вы думаете, что первый шаг в совершении этого нехитрого дела – приготовить кипяток, или достать из коробки одноразовый чайный пакетик, или засыпать чай в заварочный чайник – ничего подобного. Сначала нужно помыть чашку. Как люблю я твой пожелтевший от печали образ, о, Осень! Твои распростертые кисти рук, срываясь с омертвелых веток, падают под ноги случайным прохожим, и превращаются в огненный ковер, под которым греется холодная, напоенная дождями земля. Я - Женщина, меня создал Господь, я владею тайной, тайной прекрасной и непостижимой - быть Женщиной, владеть даром предвидения, даром созидания, а самое главное – даром материнства! Женщина поворачивает направо. Она возбуждена и переходит улицу. Сорок семь широких ступеней, ковровая дорожка, вращающиеся двери, блюз, ослепительно много света. У женщины сбывается мечта.

Из рубрики "Проба пера"

Почтальонка Соня

Почтальонка Соня Эту историю мне рассказала одна моя приятельница. История о вещах, которые возвращаются из прошлого, из детства, где и начинается воспитание сердца…

Эту статью прочитали 2825 раз.
Автор: Наталья Зотова

        

        В мае Соне исполнилось пять лет. «Пять с хвостиком» - любила повторять Марья Петровна, или просто Петровна (среди своих), стягивая в пучок внучкины золотистые волосы. Кроме золотистого пучка на затылке, у Сони были прозрачно-голубые глаза, похожие на фасолины. Бабушка, бывая в особенно хорошем настроении, называла Соню Сонькой и еще - Фасолиной. И бабушка, и тётя Надя, и двоюродный брат Мишка, и соседка Феодосевна, да и вся округа наверняка знали, что Соню увлекало больше всего на свете. Для самой же девочки это была нешуточная страсть, обрушившаяся на ее золотистую голову еще в трехлетнем возрасте. Это была страсть к учреждению связи, ведающему пересылкой писем, периодических изданий, посылок, денег и т.п., одним словом, к почте. А её влюбленность в почтальонов граничила с фанатизмом, и она болезненно переживала увольнение старых, но и не без восторга встречала новых письмоносиц.

        Ох, эти пухлые, раздутые, набитые письмами и газетами почтальонские сумки! Они очаровывали Соню. Сумки с новостями! Иногда красные, обветренные Любашины руки (это была её любимая почтальонка) вытаскивали оттуда деньги. «Пенсия» - объясняла Любаша девочке. Обычно в такие дни Сонина бабушка приглашала почтальоншу в дом, поила ее чаем, совала в карманы карамельки. Улыбчивая, розовощекая Любаша шуршала новенькими купюрами, потом клала деньги на стол. Бабушка трясущейся от волнения рукой вырисовывала свою каракулевидную подпись на бумажке, которую Любаша уносила с собой. Соне нравилось смотреть, как бабушка шевелила губами одновременно с каждой новой мучительно выводимой буквой. И Петровна, и Соня читать могли с большим трудом, с усердием безграмотных. Это их так уравнивало, так сближало, что девочка из солидарности к бабушке ленилась постигать грамоту. А мечтала она о другой, почтальонской грамоте. И когда воспитательница в детском саду спрашивала, кто кем мечтает быть, Соня кричала громче всех, заглушая «космонавтов, летчиков, комбайнеров, учителей и врачей» своим «почтальоном».

        Был сентябрь. Воскресный день. После полуденного сна Петровна, не изменяя своей многолетней привычке, засобиралась к соседке Феодосевне. Она заворачивала еще теплые, любимые Соней пышки со сливовым джемом, в газету с портретом какого-то старика, длинноволосого, длиннобородого, в очках на пол-лица. Соня смотрела, как бабушка заворачивает пышки, как ломается и вытягивается лицо этого старца и, наконец, пропитывается масляными пятнами. Положив сверток в карман кофты, Петровна ушла.

        Еще вчера вечером, уже в полусне, Соня задумала вместо Любаши выйти на службу. Оказавшись теперь наедине со своим планом, она тут же принялась за дело. Для начала повязала бабушкин любимый розовый платок, перекинув длинный его конец через плечо. Засмотрелась в зеркало: ну вылитая Любаша! Соня страдала от мысли, что у нее нет такой огромной почтальонской сумки с широкой лямкой. Но еще вчера она вспомнила о бабушкиной хозяйственной торбе. Сгодится и такая на первый случай. И уже с важным видом Соня запихивала в нее газеты. На кухне, под столом всегда хранилась гора старых пожелтевших газет. Прежде, чем отправить газету на хозяйственные нужды, Петровна очарованно брала в руки свежий номер, усаживала перед собой Соню и начинала читать. Читала вслух, громко, прищурив глаза, читала только крупные жирные черные буквы, с какой-то интонацией удивления, и на лице у нее было написано удивление. Она подолгу всматривалась в фотографии, то приближая, то удаляя их от подслеповатых глаз, и обязательно произносила какое-нибудь критическое замечание по поводу внешности людей: у этого были косые глаза, у другого - кривая улыбка, у третьего- нос картошкой. Но особенно ей нравились депутаты в галстуках.

        Соне не давала покоя еще одна мысль: настоящий почтальон должен приносить настоящие письма, со штампом и цветной маркой. И она знала, где можно раздобыть эти письма. В теткиной комнате, в комоде, под рыжим свитером, лежит пухлый пакет, такой же рыжий. Это были Надины письма. И Соня иногда видела, как Надя садилась на диван, скрещивала ноги по-турецки, погружалась вся в листы, исписанные мелким, некрасивым почерком. А бывало, плакала над ними. Наблюдая за Надей в такие минуты, Соня ужасно хотела побыстрее научиться читать по-настоящему. Что же там такое написано, отчего у Нади слезы медленно сползали по широким скулам? «А ведь интересно», - думала Соня, вкладывая рыжий пакет в сумку.

        Новый почтовый служащий уже разносил корреспонденцию адресатам. Улица была пыльной и пустой. И было видно, как розовый платок зигзагами переходил от одного дома к другому. Первым делом Соня бросала в почтовый ящик письмо, прислушиваясь, как оно тихо падало на дно. Потом - газета, свернутая в трубочку, точь-в-точь, как делала Любаша. Последнее письмо осталось для Феодосевны. Пусть и ей будет новость! Соня заглянула в уже пустую, сдувшуюся сумку. В ней пахло молоком. И девочка подумала о Марте, корове, которая была до того умной, что сама находила дорогу домой, возвращаясь вечером с пастбища. И пастухи ее любили, и называли ее умницей за покорность и сообразительность. Как бы сомневаясь, что в сумке ничего больше не осталось, Соня пошарила рукой , на дне остались хлебные крошки. Они прилипли к ее пальцам, и она тут же их облизнула. Нет ничего вкуснее хлебных крошек, когда очень хочется есть.

        Соня вошла в дом. Бабушка держала в руках заварник. Кошка Муська путалась у нее под ногами. И девочка подумала о Муське, и о ее, Муськином детстве, и о том, как она любила надевать на котенка нелепые наряды. Соня посмотрела на белые носки Муськиных лап, потом – на бабушкины ноги в глубоких мужских тапочках, потом- на бабушкин живот, большой и круглый, дальше- на заварник, на бабушкины руки, и смотрела уже на ее лицо, на губы. Губы как раз собирались что-то спросить, приоткрывшись уже. Но звук застыл, так и не успев вырваться: в окно затарабанили. Зазвенели стекла. И даже Муська со страха запрыгнула на лежанку.

        Петровна долго говорила с неожиданным гостем на крыльце. Соня терпеливо ждала, сидя на кухне, а чайник уже нервно подпрыгивал и посвистывал на плите, сердясь на забывчивую хозяйку. Бабушка вернулась со сдвинутыми бровями: «Твоя работа?»,- показала она Соне знакомый конверт с красным цветком на марке. « М-о-о-о-я…»,- тянула девочка звуки, и вместе с этим вытягивалось ее ангельское личико. Бабушка молчала. Уж лучше бы она ругалась, так, как умела это делать: по-театральному скрещивала руки на груди, а потом возводила их над головой. Через несколько минут Петровна набросила платок на голову и хлопнула дверью. Соня ткнулась носом в оконное стекло. Наблюдала за розовым платком: от Феодосевны он направился к ящику учительницы Анны Ивановны, что напротив, потом подошел к свежевыкрашенному забору деда Гришки. Дальше жила Прокофьевна, потом подняли тревогу Пиф и Паф Черепковых, на их шум откликнулся строгий собачий бас – и улица залаяла.

        Весь вечер Соня просидела надутая под столом. И уже равнодушно смотрела на рыжие газеты. Она понимала, что сделала что-то не так. Но почему? Ведь письма созданы для того, чтобы почтальон добросовестно забрасывал их в почтовый ящик? И что же там все-таки такое написано, в Надиных письмах?

        Уже луна заглядывала в ее комнату. И лежа в постели, провалившись головой в пуховую подушку, перекатывая языком во рту мятный леденец, Соня держала в руках Мишкин букварь, доставшийся ей по наследству. Все бубнила и бубнила: “Ма-ма мы-ла ра-му».